Интересные истории про «скучных» людей

Или лучше – «скучающих»? А может быть – ИРОНИЧЕСКИЙ РЕКВИЕМ ПО (РУССКОЙ) ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ? 

Чеховский «Дядя Ваня», поставленный новым худруком Русского театра Игорем ЛЫСОВЫМ, прежде всего – спектакль, затягивающий в себя, как в омут, только вместо водоворота – кружение мыслей, не позволяющее совсем отдалиться от спектакля; ты возвращаешься к нему снова и снова. Смотришься, как в зеркало? Если хотите – да! Две ротонды на краю пропасти На поворотный круг поставлены две белоснежные ротонды: одна из них аккуратная, новенькая, от другой остались торчащие огрызки колонн, как от разрушенного античного храма (сценография Изабеллы Козинской). Так мог бы выглядеть Сидлей-парк из «Аркадии» Тома Стоппарда, английское поместье, оформленное расчетливо небрежной рукой архитектора-романтика; для российской усадьбы средней руки – слишком шикарно, но «Дядя Ваня»  — не реалистический спектакль, а надреалистический. При всей психологической точности в отношениях персонажей он собран из метафор и сам – весь метафора. Ротонда – территория профессора Серебрякова (Леонид Шевцов); разомкнутая (вопреки воле  капризного зануды-профессора) башня из слоновой кости, куда он, прикрыв глаза повязкой, похожей на ту, которая выдается пассажирам дальних ночных авиарейсов,  удаляется мыслить и отравлять существование окружающим. Но это один слой, один уровень. Поле напряжения спектакля, жанр которого режиссер определяет как лирика на краю пропасти, находится между этими двумя сооружениями, целехоньким и разрушенным; в финале первого акта сцена повернется – и разрушенный «храм» займет срединное место. Судьбы героев движутся от (мнимой) цельности к крушению. Поначалу все (кроме профессора) бодры, энергичны и деятельны. Деятельная бездеятельность – вообще удел чеховских героев; передать это состояние на сцене не очень простая задача, слишком многие постановки «Дяди Вани» с первого акта до последнего – сплошная вялость мысли и тела, беспомощное нытье… Может, оттого то и делo слышны голоса, предлагающие временно наложить мораторий на чеховские пьесы, пока не будет найден какой-то иной подход к ним. Так ведь находится же! Энергия, которая утекает в никуда Помню три постановки «Дяди Вани», напрочь лишенные скуки. Во временной    последовательности: сначала спектакль Каарин Райд в старой дворянской усадьбе, не русской, правда, а типично  остзейской, но сами ее интерьеры были пропитаны очень убеждающей аурой былого величия и нынешнего упадка. Атмосфера подкреплялась внесценическими ходами: рюмка водки, соленые огурчики и расстегаи в антракте, русский романс, звучавший в финале. Ирония – не злая, но очень ехидная – по отношению к персонажам; профессор Серебряков — в исполнении Яана Реккора отнюдь не старая развалина, а просто брюзга – воровато запускал руку под юбку Елены, как в бочку с теми же солеными огурчиками. Затем – постановка литовца Альгирдаса Латенаса в одном белорусском театре, по-литовски далеко выходящая за границы вербального текста, замкнутая на очаровательную и легкомысленную Елену (как изящно она шевелила носком туфельки «экологические» карты Астрова!). И, разумеется, постановка другого сумрачного литовского гения, Римаса Туминаса, в Театре им.Вахтангова, с чудесным Войницким – Сергеем Маковецким и совершенно фантастическим Серебряковым – Владимиром Симоновым, чей выход был обставлен мистически, почти как появление Воланда со свитой… …Я смотрел спектакль Русского театра 7 сентября, только-только вернувшись из Москвы с Международного конгресса переводчиков художественной литературы; чтобы вовремя уехать в Шереметьево, потребовалось встать в шесть утра, и я очень боялся, что вечером на спектакле начнет клонить в дрёму. Ничуть! Умный и тонкий спектакль  захватывал прежде всего тем, что в давно известной пьесе вдруг всплывали новые смыслы и детали. Это не была попытка перевернуть текст с ног на голову (что давно успело надоесть!), это был очень вдумчивый подход к Чехову, выявлявший поэтику и поэзию его драматургии, когда сюжет движется верхним течением, а под ним, в глубине, происходит нечто более важное, то, что обнажает характеры и высвечивает судьбы. Контр-действие? Вторая музыкальная тема? Назовите, как угодно. Первый монолог Астрова у Олега Рогачева звучит вовсе  не как жалоба на бессмысленное и утомительное прозябание: актер вкладывает в слова совершенно иной подтекст. Астров любуется собой – не без иронии, конечно, но для него главное здесь не: «…Как не постареть? Да и сама по себе жизнь скучна, глупа, грязна… Затягивает эта жизнь», а то, что он работает день и ночь, лечит, он необходим, он находит в себе силы преодолеть скуку и однообразие, он посмеивается над тем, что жалуется (потому что принято быть недовольным собой), а в глубине души считает себя эдаким скромным сверхчеловеком. (Радуюсь за Олега Рогачева: как часто режиссеры использовали только его брутальную фактуру, не интересуясь душевным и творческим потенциалом артиста; как много он переиграл одномерных персонажей – и тут, наконец, ему дано раскрыться и раскрыть сложный внутренний мир доктора Астрова, очень неоднозначного, как вообще свойственно чеховским героям; человека, которым можно и восхищаться, и возмущаться: искренность и цинизм здесь даже не рядом лежат, а слились воедино…) В первом акте все трое: и Астров, и Войницкий (Александр Ивашкевич), и даже никчемный Вафля (Сергей Фурманюк) произносят очень благородные монологи. Войницкий, бичуя Серебрякова (двадцать пять лет читает и пишет о нем, что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно,.. И в то же время какое самомнение! Какие претензии!), не стесняясь, признается, что завидует. ( Ивашкевич очень точно дает понять, что внутренний монолог его героя в этот момент звучит примерно так: Это не зависть, я возмущен несправедливостью, но если ты хочешь считать меня завистником, не стану возражать – я выше того, чтобы спорить об этом!). И энергия, бурлящая в дяде Ване в этот момент – вызов несправедливости миропорядка! Даже Вафля, собрание прописных и никчемных  истин, в своем монологе выглядит жертвенным и самоотверженным человеком. Слова оказываются выше людей, произносящих эти слова – и поднимают их до своей высоты, но тонкая нить обрывается, и люди падают туда, где им отведено место. Кто саморастратил святые крупицы Игорь Лысов ввел действие в поэтический коридор между девятнадцатым и двадцатым (захватившим с собой и первые десятилетия двадцать первого) веками. Между «Рыцарем на час» Некрасова и «Плачем по двум нерожденным поэмам». Между: Покорись, о ничтожное племя! Неизбежной и горькой судьбе, Захватило вас трудное время Неготовыми к трудной борьбе. Вы еще не в могиле, вы живы, Но для дела вы мертвы давно, Суждены вам благие порывы, Но свершить ничего не дано… и: Ландау, погибший в косом лаборанте, встаньте, Коперник, погибший в Ландау галантном, встаньте, геройские мальчики, вышли в герои, но в анти, встаньте, (я не о кастратах — о самоубийцах, кто саморастратилсвятые крупицы. Чеховский юмор в этом спектакле скорее горький и ироничный, чем смешной. Смешное – на обочине ( в сцене с Вафлей, непонятно кого и почему благословляющего иконой; в реплике Серебрякова «Кто старое помянет, тому глаз вон», эффектно наложившейся на объятия Елены Андреевны и Астрова). В остальном – не до смеха. Люди гибнут. Расставаясь не с прошлым. С собой. Этой основной темой (музыкальной темой?!) постановки проникнуты все, кто вовлечены в ее основное действие, за исключением старой няни Марины (Елена Яковлева), работника (Александр Окунев) и в какой-то мере Марьи Васильевны, которую Лидия Головатая рисует дамой надменной, но трепещущей перед профессором: очень уж она уважает ученость, принимая при этом самоварное золото за настоящее! То, что эти персонажи выведены на периферию конфликта, никак не умаляет актерские работы – ансамбль в этой постановке очень хорош, и если какие-то вопросы возникают, то не по точности игры, а по интерпретации образа. Скажем, должен ли профессор Серебряков с самого начала быть таким невыносимым? Сам-то он о себе очень высокого мнения, и его капризы чем-то напоминают выходки донельзя избалованного ребенка. По-настоящему профессор раскроется, когда речь пойдет о продаже имения. И вот здесь тема несвершенности, духовного самоубийства прозвучит с нарастающей силой. Для Войницкого – Ивашкевича конфликт здесь не столько с профессором, сколько с самим собой; стреляя (смешно, нелепо – да на сцене и нет выстрела; за сценой он прозвучал, а на виду у всех то ли револьвер дал осечку, то ли палец не решился нажать спусковой крючок), стреляя в Серебрякова, он на самом деле в себя хочет выстрелить. За то, что не сумел стать ни Шопенгауэром, ни Достоевским. Вот она – иная природа конфликта, о которой Игорь Лысов говорил в интервью. Постановка подтвердила: труппа в Русском театре замечательная – и в руках высокопрофессионального режиссера, которому даны и совесть художника, и боль за сегодняшний мир, она способна на многое. Спектакль получился изысканный, внутренне сложный, но он затрагивает самые чувствительные струны души, и оттого понятен каждому, кто хочет понимать, что творится с миром и с нами. Не спеши закрыть нам глаза… Но о любви еще не сказано ни слова. О вызывающе парадоксальной мизансцене, когда Астров обнимает обольстительную и опасную, русалочьей крови, Елену Андреевну (Лариса Саванкова) – и тут появляется Войницкий  с нелепым букетом. Елена прячется за широкую спину доктора, а когда видит, что скрываться бесполезно, подходит к Войницкому и отвешивает ему пощечину. Удивительная и чисто женская реакция.  О страданиях Сони, которая у Натальи Дымченко – не беспомощная овечка, а сильная и самоотверженная личность, но любовь к Астрову застит ей глаза, выбивает из колеи – тут вообще все выбиты из колеи.  А ведь надо еще спасать дядю Ваню, который все глубже уходит в болото разочарования и внутренней пустоты  (Ох, нелегкая это работа из болота тащить бегемота). В спектакле-реквиеме Соне отдана финальная партия. (Впервые – по крайней мере в виденных мною постановках – режиссер акцентировал внутреннюю рифму в последнем акте. Между астровским «У нас с тобою только одна надежда и есть. Надежда, что когда мы будем почивать в своих гробах, то нас посетят видения, быть может, даже приятные» и монологом Сони о «небе в алмазах».) Соня произносит свой монолог  — в зал, с нарастающей энергией и остервенением, как последнее слово перед казнью, брошенное в лицо чужим — тем, кто не верит. Сама чувствует, что теряет веру  — и от того только распаляется  И сильнейшей кодой постановки становится возникающая из монолога песня группы «Чайф» «Не спеши»: Не спеши ты нас хоронить… Не спеши нам в спину стрелять… Не спеши закрыть нам глаза… Реквием русского рока (рока – музыки, но и рока – судьбы) по погибшим надеждам. И не спрашивай, по ком звонит колокол…

Борис Тух, «Зеленая Столица»

http://stolitsa.ee/79253
Powered by Genius