«Зелёная столица»: театральный триллер в трех вечерах; «Человек-подушка» Мартина МакДонаха на сцене Русского театра

19.02.2016 12:33 Михалу (Иван Алексеев) детективы Тупольский (Сергей Черкасов) и Ариэль (Александр Окунев) кажутся ангелами. http://stolitsa.ee/api/image?id=123006&type=thumb Фото: Юрий Середенко

Я видел постановку Ивана Стрелкина в том виде, в котором она задумывалась вначале: три вечера подряд, коротенькие, но очень интенсивные части театрального сериала; зритель уходит домой, но увиденное остается с ним, заставляет осмысливать себя, ставить вопросы и пытаться отвечать на них, чтобы в конце концов прийти к выводу: ответов нет.

Борис Тух, boris.tuch@tallinnlv.ee

Пролог

Теперь выбран другой путь. Пятичасовой спектакль в один вечер. С точки зрения посещаемости, т.е. кассы, это, наверно, правильно. С художественной точки зрения – не уверен. Во-первых, прокладки между частями, которые обещают зрителю, что будет дальше (после первой и второй частей) и напоминают, что было раньше (в начале второй и третьей серии) станут лишними. По крайней мере для тех, кто не знаком с сюжетом и не слишком заинтересован архитектурой постановки. А выбрасывать их с точки зрения эстетики и поэтики спектакля никак нельзя!

Во-вторых, актеры (Сергей Черкасов и Александр Окунев в ролях детективов Тупольски и Ариэля, Иван Алексеев в роли Михала, слабоумного брата главного героя, и сам режиссер спектакля, сыгравший сочинителя кровавых сказок Катуряна К.Катуряна) проводили эти коротенькие серии на таком сумасшедшем драйве! Хватит ли сил, чтобы сохранять этот драйв на пять часов (причем не в вечер второй премьеры, а на рядовом, …надцатом представлении)?

К тому же ближе к концу первой части напряжение падает, а вторая набирает ритм не сразу – так что при игре в один вечер вероятна временная потеря связи со зрителем. Да и возможности публики ограничены – не каждый зритель к концу пятичасовой встречи с прекрасным (или, если угодно, ужасным) сможет воспринимать увиденное с той же степенью свежести и интенсивности, как в начале.

Вот лабиринт, который построил МакДонах

Пьеса МакДонаха – цепь обманок, шкатулка с двойным, тройным, четверным дном, но каждое следующее дно расположено не под предыдущим, а под углом или вовсе перпендикулярно к предыдущему, так что выстраивается лабиринт; к центру его мы продвигаемся вместе с Катуряном, чтобы встретить там Минотавра, которого герой создал своими руками, и от которого нет спасения.

Приятной прогулки!

1. Вечер страшилок с Францем Кафкой на заднем плане

Здравствуй, дружок, хочешь, я расскажу тебе сказку?

Николай Литвинов.

Как страшно жить!

Рената Литвинова.

Для каждой части – свое расположение зрителей. В первой – их стулья разбросаны по всему залу, между элементами оформления – и такое решение пространства напоминает поставленный Стрелкиным два года назад «(Самый) легкий способ бросить пить»; есть даже электроплита, на которой детектив Ариэль будет жарить мясо. (Негуманно по отношению к изголодавшимся зрителям пятичасовой версии!).

Во второй – традиционное соотношение зала и сцены. В третьей обреченный Катурян будет сидеть в центре, на подиуме: весь в крови, и обращаться к окружающей его публике.

Язык спектакля – постмодернистская эклектика; это не в плюс ему и не в минус: в наше время чистый художественный язык исчез, потому что ему не под силу описать дробность, расхристанность, противоречивость современного мира. Для «Человека-подушки» это единственно возможное сценическое решение, потому что в нем столько намешано – и жанров, и идей, и непрямых цитат. Попутно возникает негласный договор между театром и зрителем: театр показывает нам то, какое зрелище он выстроил из пьесы МакДонаха, надводную часть айсберга, а подводную (хотя у авторов спектакля она, разумеется, есть!) должны придумать мы сами, опираясь на собственный жизненный опыт, знания и фантазию. И тут у нас полная свобода, потому что пьеса завалена смыслами, как чердак хламом. В ней затронуты проблемы социальные, экзистенциальные, эстетические, метафизические, так что налево пойдешь – убедишься, что тоталитарное государство, которое в пьесе представлено в лице двух полицейских, абсолютно вольно размазывать человека по стенке. Физически – на то есть громила Ариэль. И интеллектуально – это с явным садизмом проделывает утонченный Тупольски. Направо пойдешь – прольешь слезу над слезинкой ребенка (видите, гений позапрошлого века Федор Михалыч, гений нашего времени Мартин МакДонах усвоил ваши уроки!). Прямо пойдешь – угодишь в самую сердцевину британского черного юмора, к благородному стволу которого наш ирландский гений привил дичок французского гран-гиньоля, театра, который изображал исключительно ужасное, строил диалог на нецензурной лексике, ведрами лил кровь, выводил на сцену откровенных психов. И ловил от всего этого кайф, сто лет назад предвосхищая притупившееся восприятие современного человека, для которого эти ужасы стали домашними, вроде крыс: живут-то они в подвале, но уже прогрызли пол в твоей кухне. Трави их или не трави, а окончательно от них не избавишься! Остается смеяться. Над шаблонностью, банальностью тотальной гибели и над собственным бессилием.

Гран-гиньоль у Стрелкина как раз микширован – «Человека-подушку» ставили и гораздо радикальнее (например, Кирилл Серебренников, приведший эту драму на священную сцену МХТ, сцены насилия и пыток из страшных сказок Катуряна решал натуралистически, здесь о них только говорится). Всякий раз, когда встает выбор между гран-гиньолем и детской страшилкой, режиссер склоняется к страшилке. Тупольски и Ариэль впервые появляются в смешных костюмах сказочного Дракончика и Медвежонка. Пугающие артефакты – одетый с иголочки манекен в очках поверх расквашенной рожи и скелет, кокетливо украшенный бижутерией – перестают устрашать очень скоро, хотя изображают они нечто ужасное: злых родителей, которых нежный сын удушил подушкой.

В спектакле почти все закольцовано. Девочка в прологе, которую заманивает, свистя по птичьи, Михал, и зеленая краска, которой, рассказыая одну из своих 400 страшных сказок, обливает себя Катурян, еще отзовутся в следующих частях.

Но в первой части сквозь детские страшилки проглядывают контуры кафкианского ужаса перед тем, что ты виновен, даже если тебе кажется, что невиновен: был бы человек, а статья (уголовного кодекса) найдется! И перед тем, что ты никогда не узнаешь, в чем обвинили тебя (сказка Катуряна «Три преступника на перепутье»: обвиняемый может прочесть, что написано на двух других клетках, но что написано на его клетке, ему неведомо).

2. Вечер Ивана Алексеева

Я люблю смотреть, как умирают дети.

Владимир Маяковский.

Дети в подвале играли в гестапо: зверски замучен сантехник Потапов.

Олег Григорьев.

Вторая часть, Исповедь убийцы, почти вся — триумф Ивана Алексеева в роли слабоумного Михала, начитавшегося сказочек брата и начавшего убивать детей – как в этих история было написано. Тут есть, конечно, важная тема-перевертыш: влияние не реальности на искусство, а искусства на реальность; обратная связь между жизнью и творчеством, перенаправленная в обратном направлении. Но самое захватывающее следить за тем, как артист воплощает на сцене причудливую логику физиологически взрослого человека, чей интеллект остался на уровне 7-8 лет, а этические понятия вообще на нуле.

Убийца оказывается инфантильным беззлобным существом; он убивал детей не потому, что хотел им смерти, а потому, что ему было интересно, что будет, если сделать так, как написано в сказках брата (которого он уважает, любит и восхищается им)? Вот так пытливый мальчик интересуется, как устроены отцовские часы, или мобильник, или фотокамера; что там у них внутри? Вскрывает их, после чего техника непоправимо испорчена. Наказывать ли его? А вдруг в этот миг в нем рождается талантливый инженер?

Правда, некоторые дети идут дальше. Интересуются, что внутри у домашней канарейки, котенка или щенка. Это уже патология. Но они-то знают, что поступают плохо. Настоящий, сладострастный, грех – это грех осознанный. Грех Свидригайлова или Ставрогина, в котором они с наслаждением признаются. А душа Михала младенчески чиста, он из сказок брата больше всего любит единственную добрую, со счастливым концом, сказку о зеленом поросенке. А все, что творит Михал, это эксперимент, теория брата, превращенная в практику. И убийца (чья жизнь исковеркана родителями, тоже ставившими над ним эксперимент) верит, что на том свете его встретят ангелы (в которых на этот случай перевоплощаются в спектакле Тупольски и Ариэль).

Вторая часть самая простая. Катурян уже не слишком нам интересен – о нем известно все, его образ себя исчерпал, дальше остается только нагнетать страдания. Своим успехом вторая часть обязана в первую очередь Михалу — Алексееву.

3. Вечер, в который все становится на свои места

Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется.

Федор Тютчев.

Признание обвиняемым себя виновным считалось за не подлежащую сомнению истину, хотя бы это признание было вырвано у него пыткой, считавшейся наиболее серьёзным доказательством, «царицей доказательств».

Андрей Вышинский.

В третьей части выворачиваются наизнанку детективы Тупольски и Ариэль, эти два парня — по локоть в крови допрашиваемых, свято верующие, тем не менее, что они — рыцари в белоснежных доспехах, стоящие на страже общества и ненавидящие детоубийц.

У обоих – своя тайна. Свой тайный грех, до которого Катурян – просто потому, что он писатель, и, кажется, талантливый – докапывается благодаря своей творческой фантазии, и это парадоксально роднит убийц и жертв, тем более, что МакДонах не проводит между ними четкой линии водораздела.

Третья часть – Страшный суд; название иронично, потому что на страшном суде должно стать ясно, кто грешник, а кто праведник, кто преступен, а кто невинен – и каждому воздастся по заслугам. Мне отмщение – и Аз воздам. Но здесь страшный ( наводящий страх) и абсурдный суд вершит на Бог, а взявшая на себя его обязанности тоталитарная система.

Шаг вправо – шаг влево считается побегом. Путь Катуряна предначертан заранее, он пошел на сделку (с дьяволом?) – чистосердечное признание в обмен на сохранение его сказок, которые пролежат в полицейском досье и через 50 лет после расстрела автора дойдут до людей.

А если не виновен? Не помогал брату убивать и не знал, что тот убивает?

В таком случае аннулируется не приговор (он вынесен заранее), а договор. Раз чистосердечного признания не было, рукописи отправятся в огонь.

Тут всплывает еще одна тема – насколько отвечает писатель за свое творчество?

«Я никого ни к чему не собирался подстрекать, я просто люблю рассказывать истории», –повторяет Катурян.

Его творчество – жестокая литературная игра, спровоцированная реальностью, но она не должна иметь выхода в реальность. Выход это возник помимо воли писателя – и его творческая победа стала его человеческим поражением.

Но… Детектив Ариэль, которому приказано сжечь рукописи, озираясь, прячет их за пазуху и выносит из пыточной.

Рукописи не горят?

(Это наша ассоциация – не уверен, что МакДонах читал «Мастера и Маргариту». Просто он выстроил свою блистательную пьесу так, что мы вольны примерять к ней любой собственный опыт.)

В данном случае – не горят. Хотя стоят ли они того, чтобы дойти до читателя 50 лет спустя?

Эпилог

«Человек-подушка» — спектакль фестивальный. Из тех, которые восхищают искушенную публику, но, к сожалению, не очень долго держатся в репертуаре. Продолжительность их жизни зависит от зрителя. Что ж, дай Бог «Человеку-подушке» пожить как можно дольше!

http://rus.err.ee/v/culture/53fc49f4-f436-4a2d-8d4d-7f52096b1791/ushel-iz-zhizni-dirizher-eri-klas
Powered by Genius